Нет, не вновный в подраженье рабском...

Перевод: Нины Габриэлян

Бейты 237-254, 285-305, 326-344.

Нет, не виновный в подражанье рабском,

Не на персидском и не на арабском

Свою поэму написал Хани,

Над ней трудился ночи он и дни.

Со дна бокала выпил он осадок

Родного языка, чей вкус так сладок.

Он выпил гущу, а не верхний слой.

Сколь сладостен устам язык родной!

Владеют книгой многие народы,

Ей поверяют радость и невзгоды.

И только курды лишь обделены

И Божьей милостью обойдены.

Создал я эту книгу, чтоб не смели

Твердить, что курды страстью не горели,

Не ведали любви высоких слов,

Что суета - основа их основ,

Что им невежество сковало губы,

Что их обычаи глупы и грубы.

Нет, не погряз в невежестве народ!

Он лишь ни в ком опоры не найдет.

Не хуже мы других народов мира.

О нет! Но мы беспомощны и сиры.

О, если бы защитник был у нас,

Он от вражды б народ несчастный спас.

Вновь расцвели б искусства и науки,

И сами к струнам потянулись руки.

В стихах бы ожил Мелае Джизри,

Воскрес из мертвых славный Харири.

Факи Тейран витал бы в них незримо

Бесплотней духа, невесомей дыма.

Но о любви поющий - одинок,

Коль каждый стал влюбленным в кошелек.

В погоне за дирхемом и динаром

Любой поссорится и с другом старым.

Торгуется, бурлит, хрипит базар -

Нет покупателя на мой товар.

***

О кравчий, поскорей наполни чашу,

На самом дне бессмертье скрыто наше.

Как дух небесный нежен аромат,

Ласкает лица и туманит взгляд.

Налей, чтоб разлилась истома в теле

И чтоб сердца незрячие прозрели.

Налей, чтоб взоры наши услаждал

Горящий яхонт, раскаленный лал.

О кравчий, чашу дивную наполни

Вином, сверкающим, как стрелы молний.

Обрадуй сердце и печаль развей.

Наполни чашу, кравчий, поскорей!

Наполни чашу жемчугами пота.

Оставят нас печали и заботы.

Подай нам чашу алого вина,

Подобна сердцу алому она.

Пусть нас захлестывают счастья волны,

Сердца пусть будут, словно чаша, полны.

Ничья душа отвергнуть не смогла б

Вина, что сладостнее, чем гулаб*(*Гулаб - сладкий сорт груш - ред.)

Оно волнует кровь и силы множит.

От изобилья этого, быть может,

И мне достанется один глоток,

И в кровь мою вольется терпкий сок.

Очей моих и губ моих отрада,

Живительная влага винограда,

Больную душу страстью поразит

И в сердце наслажденье породит.

В груди, расширенной от влаги винной,

Возникнет голос чистый, соловьиный,

И птица сердца оживет опять,

И будет петь, смеяться и рыдать.

Взлетая к небу, падая на землю.

И все умолкнут, этой песне внемля.

И сотни роз увянут от любви,

Зальются звонким смехом соловьи.

Когда же ветер утренней порою

Прольет на мир дыханье голубое,

И бледный зарумянится восток,

Расправят розы каждый лепесток,

Влюбленных соловьев пронзят шипами.

Я вам поведаю о Зин и Маме.

***

Я песней оживлю влюбленных вновь,

Я воспою разлуку и любовь,

Поведаю о радости и горе,

И будет плакать ветер, песне вторя.

О Боже, осени мои уста,

Чтоб музыка моя была чиста!

И будут звуки, словно слезы, литься.

У стариков светлее станут лица.

В очах у юношей сверкнет гроза,

Красавиц затуманятся глаза.

И все придут мое услышать слово:

И тот, кого томят любви оковы,

И даже тот, кто, страстью обделен,

И даже тот, чей безмятежен сон.

Ревнивец бедный и жених счастливый

Душою внемлют тихому мотиву.

И в каждом сердце задрожит струна.

Прекрасна ль эта книга иль дурна -

Но я над нею потрудился много.

Я в ней любовь воспел, восславил Бога.

Я сад возделал, пОтом оросил.

Пусть этот сад не сочен - мне он мил.

Пусть он незрел, невзрачен и несладок,

Но воздержись, ценитель, от нападок.

Не отвергай его легко, шутя -

Он нежен и невинен, как дитя.

Хоть не блистает кожей золотою,

Но он взлелеян курдскою землею.

Ребенок этот некрасив? Ну что ж!

Он первенец, и этим он хорош.

Он нужен мне, как голому - одежда,

Он дорог мне, как нищему - надежда.

Хоть я построил неказистый дом,

Он мной воздвигнут, а не взят внаем:

Ни замысла, ни слога, ни сюжета

Не выкрал у другого я поэта.

Во мне огонь родной земли пылал,

По-курдски я поэму написал.

***

Как мельница, вращает нас судьба,

Подвластны ей и царь, и голытьба.

Судьба бросает нас из бездны в бездну,

Мы - лишь зерно для мельницы небесной.

Не минет никого круговорот,

Любой из нас под жернов упадет.

Неумолимо он дробит на части

И рук тепло, и первый трепет счастья,

И все свершения, и все дела,

Дабы рождались новые тела -

Исчадья лжи, достойные геенны,

А человек, с его душою пленной,

Готов терпеть мучения - увы,

И живы мы не боле, чем мертвы.

Лишь те из человеческого рода,

Кто безупречен, как сама природа,

Достойны будут участи иной:

Их срежет жнец - Господь наш всеблагой,

И вновь посеет золотые зерна.

На их распаде злак взойдет отборный.

Когда же он созреет наконец,

На поле вновь придет суровый жнец

И засвистит над злаком серп холодный,

Чтобы насытить рот судьбы голодной.

И чтоб помола мелкого добиться,

Зерно шершавым языком дробится.

И мука эта тянется, пока

Зерно не станет мелким