И пришла весна Часть IV

В таком случае, сказал пристав, я хочу услышать имя этого человека.
Встал Усо Гасан из деревни Баджанлу. Обращаясь к собравшимся, он сказал:
Я думаю, что такой чести достоин лишь Али, сын Амарика Полата.
Это с каких же пор он стал достоин такой чести?  с ухмылкой съязвил Муса Джасе из Козол-кола.

Тебе что, память отшибло, Муса?  с издевкой спросил Усо. Или ты не помнишь, что именно Али был одним из тех, кто, рискуя жизнью, перешел русскую границу, чтобы донести до царских властей нашу просьбу о спасении племени. А отец его Амарик? Да если б не он, костьми бы легло все племя под ударами турецких кинжалов. И Усо рассказал приставу, как Амарик не растерялся в тяжелую минуту схватки с турецкими аскерами,   перехетрил   преследователей   и  тем   самым спас жизнь всему племени.

Пристав внимательно слушал.

Он знал, что Али был одним из тех троих курдских юношей, которые некогда ходатайствовали перед Дондуковым о переходе племени из Турции в Россию. Это, конечно, создавало Али определенные преимущества перед остальными. Да и внешне Али понравился приставу.

А так как у пристава не было особого желания попусту тратить время, он с решительным видом обратился к внимательно уставившимся на него курдам:

Я полагаю, что Усо Гасан назвал наиболее достойного из достойных. Отныне Али, сын Амарика Полата, будет вашим предводителем и величать его вы будете не иначе как ага, Али-ага.
Али встал со своего места и поклонился приставу.
В это время кто-то недовольно пробурчал под нос. Пристав остановил на смельчаке строгий взгляд.

 Что это ты там про себя бормочешь?  зло спросил его пристав. Чем не угодили?
 Ничего, государь мой, осекся смельчак. Говорю, вы  нож, а мы  масло, что велите  закон для нас...
Пристав небрежно махнул на него рукой и повернулся к новоиспеченному предводителю:
 А теперь послушаем тебя, Али-ага.

 Высокочтимый господин пристав!  цветисто начал Али. Братья! Я склоняюсь перед вами в низком поклоне за оказанную мне честь и доверие. От имени всех курдов-езидов, спасшихся от турецкого ятагана, я хочу поблагодарить русские власти за протянутую нам руку помощи. Господин пристав, мы бежали из Турции, где нас терзали, преследовали и уничтожали. И делали это не только турки, но и наши соплеменники  курды, принявшие ислам. Это из-за них мы стали гонимы и терзаемы...

Россия  страна, где исповедуют веру Креста, а мы, езиды, по вере своей близки к вам. Вот почему мы предпочли жизни в Турции жизнь в этой благословенной стране...
И как только он произнес эти последние слова, собравшихся словно облили холодной водой.

Волна недовольства захлестнула всех присутствующих.
Вот тебе и новый ага!  раздраженно заговорили старейшины. Уже и крест на себя надел! Да он нас по миру пустит со своим крестом! Хочет, чтобы парней наших в солдаты забрили!..
Наступило тягостное молчание. Али понял, что в речи своей допустил ошибку. Но сказанного не вернешь...

И тут слово взял Окыз Мамо. Обращаясь к приставу, он произнес:
Уважаемый господин пристав! До конца дней своих мы не перестанем воздавать молитву за царя рус-ского и его могущественной державы, которая в трудную для нас минуту подала нам руку помощи... Но сейчас я хочу продолжить мысль нашего почтенного Али-аги...
Окыз исподлобья бросил на сидящих мимолетный взгляд и уловил в их глазах одобрение.

 Мы, езиды, государь наш, продолжал он, те Же самые курды, что и курды-мусульмане. Говорим на одном и том же языке, пляшем те же пляски, одежду носим одинаковую... Разница только в том, что они приняли ислам, а мы по-прежнему остались в своей вере. Солнце  наш бог. Но мы, господин пристав, и не христиане... А бежали мы не от народа своего, а от турок, которые, обратив наших братьев в свою веру, натравливали их на нас, сеяли между нами вражду, отче-го и не высыхали слезы на глазах наших матерей и жен... Вот все, что хотел я сказать.

Окыз поклонился приставу и, посмотрев на смущенного Али, молча опустился на свое место.
С того дня Окыз Мамо еще больше возрос в глазах своих СоплеМенников, и каждый в душе считал, предводителем должен был стать он, а не Али, Во всех езидских деревнях люди воздавали ему честь и хвалу за то, что он не испугался и перед представителем русских властей сказал свое веское слово.
Али-ага много раз слышал, как говорили об этом, и каждый раз он злился на самого себя. Как это он, де обдумав, ляпнул такое и вызвал тем самым недовольство племени? Черт ли дернул за язык?..

Народ явно сторонился его, и это могло грозить неповиновением. Даже некоторые курды-мусульмане, некогда перебежавшие на русскую сторону, были возмущены столь странным заявлением Али-аги и при встрече с кем-нибудь из знакомых езидов говорили:
 Позор Али-аге, что противопоставляет нас друг другу! Что с того, что у нас две веры, кровь-то у нас в жилах течет одна  курдская. Ведь отцы и деды наши были кровными братьями!..
Все происходящее не на шутку встревожило Али-агу и его родичей. Надо было что-то предпринять.

И такой случай подвернулся.
Однажды поздним осенним вечером, когда на улице моросил мелкий дождь, упрямо и жестоко дул пронзительный ветер, во дворе Али-аги залаяли собаки. В доме, как обычно, было много народу, старики, зачарованные воспоминаниями прошлой молодости, рассказывали о былых боях и походах.
 Ну-ка, выгляни во двор, сказал Али-ага стоявшему у дверей юноше.
Юноша покорно поклонился и вышел. Через несколько минут он появился в дверях вместе с каким-то незнакомцем. Все вдруг умолкли и устремили взоры на пришельца. По внешнему виду его было видно, что он не из этих краев. Осунувшиеся глаза и бледное как полотно лицо свидетельствовали о долгой дороге и чрезмерной радости.

Он растерянно постоял на пороге, осмотрелся и, остановив взгляд на Али-аге, сказал:
 Мир дому этому!
 Мира и тебе, добрый человек!  отозвался Али-ага. Проходи вперед. Потом, как полагалось по обычаю, указал ему место.
 Покорнейше благодарю, сказал незнакомец, но мне скоро идти надо, я путник...
 Тогда скажи нам, что привело тебя сюда?  спросил Али-ага.  Как тебя зовут и из какого ты племени?
 Да вот думал, Али-ага умер, пришел выразить соболезнование...

Не успел он договорить, как на него накинулся слуга Али-аги.
 Ты что, скотина, мелешь! Пусть твой отец сдохнет, собачье отродье!..
 Отпусти его!  крикнул Али-ага.  Ты не так понял слова этого несчастного! Видимо, горе привело его сюда.

Али-ага сразу же догадался: что-то скрывается под намеком незнакомца, и он с прежней вежливостью опять обратился к гостю:
 По твоим глазам вижу: что-то неладное стряслось с тобой. Расскажи нам о своей боли. Может, поможем.

Собравшиеся  в  ода  в знак согласия  кивнули  ему.
На глазах незнакомца навернулись слезы, и он еле слышно произнес:
Меня зовут Мамад. Я из племени Гули Джавар-аги, земли которого расположены в десяти верстах от Тырмашена. А жил я с семьей в деревне Сурмали. Жилось мне худо, и решил я этой осенью перебраться к своему тестю в Тырмашен. Думал, перезимуем у него до весны, а там, бог милостив, как-нибудь перебьемся. Навьючил я пожитки на своего единственного осла, воздал молитву  и вместе с женой и дочерью восемнадцати лет пустился в путь-дорогу.

К вечеру добрались мы до турецкой деревни Ташник...
И что же дальше?  нетерпеливо спросил кто-то из сидящих.
Да замолчите же!  прикрикнул Али-ага и опять повернулся к Мамаду. Говори, Мамад, мы слушаем...
Допоздна мы бродили по этой деревне в поисках ночлега, но никто не открыл нам двери. Ночь была студеная, и дождь моросил, как сейчас. Потеряв надежду на теплый ночлег, мы уселись у ограды одного из домов, укрылись кошмой и решили дотерпеть до утра. Но вдруг кто-то из-за ворот спросил по-турецки: Кто там? На его же языке я объяснил, кто мы такие и чего хотим. Через минуту раздался грохот тяжелого засова, и ворота распахнулись перед нами.

Входите, гостями будете, сказал хозяин, а мне показал на конюшню, чтобы я отвел туда своего осла.
Когда я вышел из конюшни, жены и дочери во дворе уже нет. Думаю, наверное, хозяин уже повел их в дом и поместил в женской половине. А на самом деле этот поганец отвел их в совершенно другую часть дома, и поэтому как ни старался я отыскать глазами эту женскую половину, так и не смог понять, где она находится. Войдя в комнату, я увидел, что хозяин сам с непонятной поспешностью стелет постель мне и себе. Одним словом, легли спать. Какое-то странное чувство беспокойства охватило меня, но оно прошло быстро, потому что я был сильно утомлен  и уснул.

Вскочил я посреди ночи от пронзительного крика моей жены. В одном нижнем белье я метнулся во двор. И что я вижу! Дочь моя лежит на мокрой земле и бьется, как в предсмертной судороге, грызет зубами землю и вопит: Отец! 0 отец! А жена как сумасшедшая носится вокруг нее, бьет кулаками себе в грудь и рвет на себе волосы. Меня точно обухом ударили по голове. Стою и тупо смотрю на это ужасное зрелище. Очнувшись, я вдруг вспомнил, что, когда я выбегал во двор, этого негодяя в постели не было. Не помня себя от гнева я заорал:

Жена, что тут произошло?
О боже! Он еще спрашивает!.  пуще прежнего завопила жена. Лучше тебе умереть, несчастный, чем снести такой позор!.. О доченька моя! Чтоб остригли волосы твоей матери! О бесчестный злодей, лучше бы убил меня, чем тронул ее, цветущую!

И сквозь плач она с трудом рассказала мне, что хозяин дома отвел их в какую-то глухую, без окон, комнату и посреди ночи, когда они крепко спали, как кошка, воровато подкрался к дочери, унес ее, спящую, и обесчестил.

Сердце мое словно обожгли раскаленным клинком, я взвыл от гнева, хотел ринуться опять в дом, чтобы размозжить башку этому негодяю, но вдруг почувствовал, что силы покидают меня и подкашиваются ноги... Потом я пришел в себя и понял, что плачем и воем горю не поможешь, что от шума может проснуться вся деревня и тогда наш позор станет всем известен. И поэтому я успокоил жену и дочь, вывел из конюшни осла, и, пока еще звезды не поблекли на небесах, мы бесшумно вышли из деревни...

А ты его дом помнишь?  перебил один из юношей, в глазах его загорелся мстительный огонек.

Да, помню... Когда мы выбрались на окраину деревни, я оставил дочь и жену в овраге, а сам тихо вернулся опять туда, чтобы кровью этого негодяя смыть с себя позор. Однако я не смог отомстить: уже начинало светать и деревня пробуждалась. Решил я повременить, пока не наступит настоящий день возмездия...

Собравшиеся слушали Мамада молча, и лица у всех были угрюмы. Грустная история этого человека всколыхнула сердца, и каждый поймал себя на том, что пятно бесчестья коснулось и их, что они вправе отомстить за поруганную честь Мамада.
 Говоришь, знаешь дом?.. задумчиво спросил Али-ага, нахмурив густые брови. Лицо его дышало гневом.

Я догадываюсь, кто это!  вдруг воскликнул какой-то мужчина средних лет. Его зовут Аббас Кули. Мне часто приходилось по делам бывать у него. Это самый богатый человек в своей деревне. За ним и прежде водились такие грехи, но люди боялись его и поэтому молчали. А дом его стоит на возвышенности, возле него растут два огромных раскидистых орешника... Не так ли, братец Мамад?
Он самый!
Та-а-к!  произнес Али-ага, покручивая ус. Мамад, я остригу вот эти усы и вместо колоза повяжусь женским платком, если мои храбрецы сегодня же ночью не принесут тебе голову этого негодяя!

Потом он обратился к собравшимся:
Братья, голос крови говорит нам, что с этим Аббасом мы должны поступить по закону наших отцов  по курдски. Турки еще на той стороне бесчестили и грабили нас как хотели, но непристойно нам, чтобы мы позволяли их родичам творить над нами такое же и здесь. Найдутся смельчаки, которые сегодня же, пока не занялась заря, свершат эту справедливую месть!..
Али-ага обвел всех глазами, и со всех сторон послышалось: Я! Я!
Однако засылать в другую деревню всех желающих было немыслимо, ибо топот конских копыт в такой поздний час мог вызвать подозрение у властей.

И тут заговорил Хамза Курдо, тот самый мужчина, который заявил, что знает этого турка:
Народ, светлого века вам и преуспевания! Да будет над нами благословение отца небесного, да сохранй1? он в нас навсегда веру и преданность! Сегодня отстаивать честь одного из нас  значит отстаивать честь отцов... Но вы не забывайте, что здесь порядки другие. Если об этом пронюхают русские власти  беды не миновать... Надо отобрать несколько храбрецов и бесшумно выехать в Ташник. Пойду я, и со мной пойдут двое отчаянных парней...

А я?  растерянно спросил Мамад и оглянулся по сторонам.
А ты, сынок, небось с дороги притомился... Отдохни пока, сказал ему один седовласый старик, и без тебя обойдутся.

Да не омрачит закат вашей жизни никакое горе, братья!  расчувствовавшись, воскликнул Мамад, и на его глазах выступили слезы восторга и благодарности.  А вы случайно не спутаете его дом?..
Будь спокоен, брат, уверенно сказал Хамза, я-то уж не перепутаю.
Хамза подозвал к себе двух парней, о чем-то шепнул им на ухо и, поклонившись народу, вышел вместе с ними. А через несколько минут со двора донесся топот копыт умчавшихся коней.

Воздав хвалу мужеству и мудрости Али-аги и пожелав ему доброй ночи, собравшиеся разошлись по домам.

В ода остались Али-ага, его отец Амарик-ага, брат Агит и несчастный Мамад. Женщины расторопно стали накрывать на стол. Но до ужина ли было! Али-ага отправил было в рот две щепотки рассыпчатого риса, но, заметив мрачные и озабоченные лица остальных, понуро опустив голову, отошел от стола. Так и не поев, в молчании закончили вечернюю трапезу.

Время уже давно перевалило за полночь, но никому и в голову не приходила мысль о сне. Со все возрастающим беспокойством и тревогой ждали, не раздастся ли на улице топот копыт. Больше всех мучился и томился Мамад: тревожила судьба Хамзы Курдо и его товарищей. Нё Дай бог, что--бы с ними что приключилось. И от сознания того, что он может стать причиной их несчастья, ему стало не по себе.

Прошло еще некоторое время, но все по-прежнему молчали. Присутствующие приуныли. Они знали, что их ожидает, если о ночном происшествии догадаются власти. Али-ага беспокойно метался по комнате, без конца дымил трубкой и от сильного волнения лихорадочно перебирал в пальцах костяшки четок...

И вдруг за окном загремели тяжелыми цепями собаки, залились яростным лаем.
 Это они!  вырвалось из груди Али-аги, и он бро сился к выходу.
Не успел он открыть дверь, как на пороге появились Хамза и его друзья. Хамза, ничего не сказав, бросил под ноги Мамада окровавленную рубаху и феску Абба-са Кули.

Мамад на мгновение оцепенел, но тут же, опомнившись, бросился в ноги тем, кто смыл с него пятно позора:
Братья мои, чтоб обратиться мне вместе с семьей в прах у ваших ног! Вы отомстили моему врагу и смыли с меня позор!.. Я целую ваши мужественные руки и сталь ваших кинжалов! Да будет жизнь ваша вечной, как вечно солнце на небе!..
Потом он поднял с пола окровавленную рубаху своего врага, осмотрел ее со всех сторон и разорвал.

 Вот тебе, собачье отродье!  приговаривал он. Нашлась на тебя управа! Знай теперь, как бесчестить невинных девушек!..

Али-ага, его брат и отец гордо переглянулись, не скрывая своего довольства.
Мамад, братец, степенно произнес Али-ага, отлились слезы твоей дочери. Я не уронил чести наших отцов и откликнулся на зов совести: обидчик за свое злодеяние... Тут Али-ага замешкался. Мамад, не в обиду будь сказано, но теперь тебе оставаться здесь небезопасно. Уже сегодня по всему округу разнесется слух о ночном убийстве, солдаты начнут рыскать по всем уголкам в поисках убийцы...

А русские власти, сам знаешь, за такое по головке не погладят. Лучше будет, если ты, пока еще деревня не проснулась, пустишься в дорогу к своему тестю. А там, бог милостив, может, власти и не пронюхают...
Истинны слова твои, мой ага, поклонился Мамад в знак повиновения,  я в долгу перед тобой...
Ну-ну, будет тебе... покровительственно ответил Али-ага. Я только выполнил наказ отцов и дедов... Иди с богом!

Когда Мамад ушел, Али-ага подошел к мстителям, поцеловал каждого в лоб и сказал:
Хвала вам, братья мои! Пусть молоко, которым вас вскормила мать-курдянка, будет и в дальнейшем вам на удачу! А теперь расходитесь по домам.
Как только первые лучи солнца просочились сквозь колак, Али-ага открыл глаза. Медленно, пребывая все еще в сладостной дреме, он сел, опираясь о стенку, закинул руки за спину, широко потянулся, потом расслабил мускулы, закрыв глаза, словно пытаясь снова обрести теплую темноту сна, но услышал ржанье коня и вздрогнул. Сразу же вспомнилось ночное происшествие... Али-аге было чем возгордиться. Он доказал всем, что достоин звания аги. Теперь уж наверняка злопыхатели перестанут чесать языками.

Робкое солнце, захваченное рассветом, медленно поднималось на небосводе. Али-ага вышел во двор. Тут и там в деревне зажигались очаги, в которых горели сухая трава и пахучий кизяк, и столбики дыма в неподвижном воздухе поднимались прямо к небу.

Позавтракав, он велел слуге оседлать коня и поехал в армянский Дигор. Но, не доезжая до канцелярии пристава, он издалека заметил большую толпу ташникцев и несколько казаков. Сердце его лихорадочно запрыгало в груди, мелькнула мысль, что власти дознались о его участии в ночном убийстве. Хотел повернуть коня, чтобы его не схватили.

Такого позора он бы не пережил. Арестовать его после того, как он стал предводителем? 'Все что угодно, только не это! Но унизительный страх сковал его. А двое казаков уже мчались в его сторону. Али-ага побледнел, колени его затряслись, на лбу появились блестящие капельки холодного пота.

Доброе утро, Али-ага!  приветствовали его казаки.
Али-ага с трудом выдавил из себя приветствие. Казаки улыбались. И он, мгновенно сообразив, что ошибся, уже более спокойно спросил:
Что это тут народ столпился?
Да разве ты не слышал про сегодняшнюю ночь? Об этом вся округа жужжит.
Нет, не слышал. А что случилось?
В Ташнике убили турка Аббаса Кули, ответил один из казаков.
Аббаса Кули?  с притворным сожалением воскликнул ага и нахмурил брови. Какое несчастье, добавил он.

Погнали коней к канцелярии. Толпа расступилась, давая им дорогу. Али-ага краем уха услышал, как один турок говорил другому: Аллах свидетель, мой сын не убивал Аббаса...

Вошли в канцелярию, где начальник полиции Садимов допрашивал трех молодых ташникцев. Ударяя себя кулаками в грудь, они клялись, что неповинны в убийстве Аббаса Кули. Садимов приказал ввести жену убитого. Сквозь чадру с трудом проступал голос убитой горем вдовы. Садимов спросил ее, подозревает ли она кого ни-будь из этих троих в убийстве своего мужа. Вдова отрицательно покачала головой и добавила, что хотя они и не ладили с ее мужем, но убить его они бы никогда не осмелились.

Потом она рассказала, что предыдущей ночью у них останавливался на ночь один курд с женой и дочерью. Утром они должны были отправиться дальше, в какую-то деревню, название которой она не помнит. Но еще задолго до рассвета этот курд исчез, а в следующую ночь она нашла мужа убитым.

А имя его помнишь? Или хотя бы откуда он родом?  спросил Садимов.
 Нет, ага, не знаю. Ничего не знаю, со вздохом ответила жена Аббаса Кули и заплакала.

Так, так, насупившись, произнес начальник полиции и достал из кармана пачку папирос. Прикурив, он прищурился от дыма и посмотрел в упор на Али-агу. Что скажешь, Али-ага? Слышал, что сказала эта женщина?  Садимов не сводил с него глаз.

Да продлятся дни твои, господин начальник! Об этом несчастии я узнал только сейчас. Клянусь тебе всевышним, если такое злодейство совершил кто-нибудь из моего племени, я своими руками придушу его... Но не думаю, чтобы кто-нибудь из курдов пошел на это грязное дело. Ты сам знаешь, господин начальник, что деревни наши находятся далеко от Ташника, и нам с ними нечего делить. Да и разве осмелится курд совершить подобную подлость на земле, где правит русский царь.

Да кто вас знает... Уж больно неспокойный вы народ, курды. Во всяком случае, я приказываю тебе снарядить людей на поиски того курда, который ночевал в доме Аббаса Кули. Хоть из-под земли, но доставь его мне сюда. Иди, Али-ага, ты свободен.
Али-ага поклонился и молча вышел. Во дворе стражник подвел ему коня. В это время показался предводитель курдов-мусульман Али Вало. Поздоровавшись с Али-агой, он скрылся за дверью. И пока Али-ага говорил со стражником, Али Вало, возбужденный разговором с Садимовым, показался в дверях. Лукаво взглянув на Али-агу, он улыбнулся и сказал:

Мне так же, как и тебе, велено искать того человека, который гостил у Аббаса. Приказ господина начальника  закон для нас, слуг царя. Сейчас же пошлю своих молодцов обойти все наши деревни. Может, кто и слышал об этом человеке. Желаю удачи, Али-ага.
 Бог в помощь!  деловито ответил Али-ага. Пусть хоть в лепешку расшибутся мои парни, но доставят господину Садимову этого курда.

Али-ага подъезжал к своей деревне Хараба-Дигор. Из головы у него не выходили слова Али Вало, вернее, то, как он их говорил. Уж не догадался ли он о чем-нибудь?..
Во дворе своего дома Али-ага заметил возле привязи оседланного коня благородной масти. Кто бы это мог быть?  екнуло в сердце Али-аги, и, передав поводья подбежавшему слуге, он вошел в дом. В ода не было ни одной души.

 Агит, где ты?  крикнул он.
 Здесь я, брат, ответил Агит-ага, показываясь в дверях ода.
 У нас гости?

Прискакал гонец Бакыр-бека из соседних владений...
Предводителя джамалдинцев из Тырмашена?  прервал младшего брата Али-ага и нахмурился. Что ему нужно? Зови гонца сюда!
Агит-ага пошел за гонцом. Это был широкоплечий, с тонкой талией и русыми волосами парень.

В добрый час прибыл, гость дорогой! С какими вестями в наши края? Как здоровье уважаемого Бакыр-бека?

Благодаря аллаху и его пророку! Жив и здоров наш Бакыр-бек. Он прислал тебе в дар самого лучшего из своих скакунов и просил передать, что восхищается твоим мужеством.
Али-ага понимающе улыбнулся:

 Пусть будет светлой его жизнь. Передай своему господину, что я сочту за честь сесть на его красавца коня. А что касается моего мужества, то я просто выполнил свой долг. Вы мусульмане, а мы езиды, но ни вы, ни мы не должны забывать, что в жилах наших течет одна кровь. И приходить в тяжелую минуту на помощь друг другу  наша священная обязанность.
 А теперь с твоего позволения, Али-ага, я уеду.

Путь не близкий, сам знаешь, слуга Бакыр-бека выжидающе посмотрел на Али-агу.
 Возвращайся с богом, а то уж солнце высоко, сказал Али-ага и повернулся к брату. Агит, что ты скажешь ему на прощанье.

Счастливого тебе пути, кланяйся Бакыр-беку. А это тебе пешкеш1,  и он протянул гонцу клинок из серебра с дорогой инкрустированной рукояткой.
Поклонившись в пояс в знак глубочайшей признательности, гонец вскочил в седло и пришпорил своего скакуна.

А братья, улыбнувшись друг другу, пошли к коновязи посмотреть на коня, присланного Бакыр-беком.
Вечером, как  обычно,   в  ода   собрался   народ.  Все ждали, что скажет предводитель. И Али-ага заговорил:

Почтеннейшие братья и друзья! Я думаю, все в сборе, чужих здесь нет?
Мы и еще дух наших предков с нами, воскликнул кто-то.

Пешкеш - подарок

Сегодня я был у Садимова. Русскйм известно, накануне убийства у Аббаса Кули ночевал какой-то курд. И я боюсь, как бы совершенная нами справедливая казнь не стала достоянием гласности. Беды не оберешься тогда. Сибири многим из нас не миновать. По этому все, что произошло, должно кануть в вечность  вы ничего не слышали, ничего не видели...
 Истинны слова твои!  поддержал его хор голосов.

Но это еще не все, продолжал Али-ага, Садимов приказал во что бы то ни стало найти ночного гостя Аббаса Кули. Что вы на это скажете?
Нужно ввести Садимова в заблуждение, высказал мысль один из стариков. Отправим группу всадников по деревням, пусть для вида порасспрашивают местных жителей, пошумят малость для пущего усердия и, не солоно хлебавши, возвращаются обратно.

Дельную мысль сказал, отец, с одобрением отозвался Али-ага, так и сделаем. Потом он обратился к главам родов:  С восходом солнца снарядите по десять  пятнадцать парней в дорогу. Да не забудьте внушить им, что ни одна душа не должна пронюхать об их намерениях.
Народ разошелся по домам. Братья остались одни.

Али,  обратился к старшему брату Агит-ага, у меня из головы не выходит подарок Бакыр-бека. Что это вдруг мусульманин расщедрился?..
Ну как же, милый мой, ты что, запамятовал? Ведь Мамад с женой и дочерью отправился к тестю в Тырмашен. Видать, поделился он своей бедой с Бакыр-беком, рассказал, как мы не ударили лицом в грязь, отомстили поганому турку. Вот Бакыр-бек и прислал мне в знак уважения коня. А Мамад ведь из их племени, только живет в другой деревне.

Слава о мужестве и благородстве Али-аги, сына Амарика Полата, росла с каждым днем. О нем с восхищением говорили во всех курдских селениях, и не проходило дня, чтобы какой-нибудь ага или бек не прислал ему щедрых даров или не приехал сам засвидетельствовать свое уважение.
Так прошло некоторое время. А однажды по деревням разнесся слух, что некий бедняк по имени Ато Солтан из Сорхоли похитил девушку и привез ее в Хараба-Дигор, в дом Али-аги, в надежде найти приют и защиту от ее разгневанных, жаждущих крови родственников...

Али-ага человек рассудительный и благоразумный... Живет он по курдскому племенному укладу. Я больше чем уверен, он нас поймет и не прогонит, говорил по дороге Ато своей возлюбленной Акшан.

К утру они уже стояли на пороге дома Али-аги. Женщины тут же повели Акшан на женскую половину, а Ато вызвал к себе ага.

Ну?  вопрошающе взглянул на него Али-ага. Что молчишь, герой? В неловкое положение ты меня поставил. Что же теперь я скажу ее отцу?..
 Ага!  опустив голову, проговорил Ато. Хочешь  гони из дома, хочешь  убей, и юноша протянул ему свой кинжал, только молю тебя, найди выход... Каюсь, мой ага, грех взял на душу, но другого пути у меня не было. Любим мы друг друга уже много лет...

Но будь проклята бедность! Потому и не хотели отдавать ее за меня. А на днях ее должны были обручить с одним зажиточным парнем из Базарджоха. Тогда-то я решил похитить свою Акшан. А если ты смилуешься над нами и дашь какую-нибудь работенку, уж постараюсь поднакопить денег и расплачусь с ее отцом... Судьба наша в твоих руках, ага!
 А что ты умеешь делать?  спросил Али-ага.

Все,   что  должен уметь делать  крестьянин,  мой , пасти овец, батрачить, пахать землю, смотреть за лошадьми... Ты  только подкинь  мне  работенку, а  там сам посмотришь, на что я горазд. Смилуйся, ага...
Покрутив пышные усы, Али многозначительно посмотрел на Агита.
 Что скажешь, Агит?  вполголоса спросил он его.

А что тут говорить, пожал плечами Агит-ага и посмотрел на съежившегося Ато,  несчастный парень, надеясь на наше благородство, вступил на наш порог и доверил нам свою судьбу. Не гнать же его, в самом деле? Кстати, и пастух нам нужен. Так что одно к одно-му. Отдели ему угол в комнате для прислуги, и пусть живет со своей ненаглядной. А пока надо отправить людей к ее отцу; я думаю, он уважит твою просьбу и сменит гнев на милость. А когда Ато накопит денег и заплатит калым  устроим перемирие.
 А что скажут наши сипкийцы? Ты ведь знаешь, как не любят они принимать в племя чужих.

Да, но когда мы бежали из Турции, нас, целое племя, а не одного человека, приняли чужие нам люди, поделив с нами кров, хлеб и тепло. Неужто мы этого несчастного парня с его возлюбленной прогоним? Не к лицу нам, сыновьям Амарика Полата, проявлять такую черствость.
Али-ага был доволен таким ответом.

Слова твои пришлись мне по душе, Агит. Ты достойный сын своего отца! А теперь покажи Ато отару, которую он будет пасти.
Ато, рассыпаясь в благодарностях, приложился к руке Али-аги, но тот быстро отдернул ее, и Ато, кланяясь, вышел вслед за Агит-агой.
Вскоре за дверью Али-ага услышал голос брата.

Милости просим, добро пожаловать!  говорил он кому-то.
Открылась дверь, и вошел Али Вало с двумя телохранителями- Али-ага, протянув вперед руки, пошел ему навстречу:

В добрый час прибыл, братец! Милости просим! После взаимных приветствий Али Вало, лукаво прищурившись, спросил:
 Ну как, Али-ага, убийцу не поймал?

И след поганца простыл, отмахнулся Али-ага и отвел взгляд от испытующих глаз Али Вало. А ты?
Если бы поймал, какой же смысл тебя спрашивать?  усмехнулся тот и посмотрел на своего телохранителя, ожидающего поручения. Потом он добавил:  Ну, коли так, давай пойдем к Садимову, скажем, что поиски оказались напрасными.

Успеется еще, ответил Али-ага, ты лучше скажи, что с теми арестованными?
Садимов так и не смог доказать их виновность и отпустил с миром, Али Вало в упор посмотрел на Али-агу.
Али-ага не выдержал сверлящего взгляда своего собеседника и, вставая, произнес:

Откровенно говоря, я ждал твоего прихода... Пошли к Садимову!
Предводители в сопровождении группы всадников выехали в армянский Дигор в полицейский участок, где Садимов с нетерпением ждал их появления. Он тешил себя надеждой, что главы курдских племен за шиворот притащат скрывшегося преступника и бросят его ему под ноги. Но надежды его рассеялись, когда дверь неуверенно открылась и на пороге появились Али-ага и Али Вало. Садимов бросил на них свирепый взгляд и зло спросил:
Ну, с чем пришли?! Где злодей?

Ваше благородие, начал Али Вало, отводя глаза от Садимова, где его найдешь, если не знаешь, где искать. О нем в округе и слыхом не слыхали... А может, никакого ночного гостя у Аббаса и в помине не было? Знаете, ваша честь, женщинам верить...

Не болтай чепуху!  взорвался Садимов, и в его глазах блеснул гневный огонек. Какого дьявола ей врать!.. Нет, я больше чем уверен, вся эта заваруха  курдских рук дело! Видимо, и вы замешаны в этом убийстве!

Государь наш, боязливо вступил в разговор Али-ага,  мы этого злодея и в лицо-то не видели...
Али-ага!  резко прервал его Садимов. Думаешь, я слеп и глух? Скажи-ка на милость, с чего это вдруг курдская верхушка расщедрилась и со всех концов начала тебе засылать гонцов с подарками, а?

Да еще этот женокрад Ато Солтан! Почему же он, минуя своих беков-мусульман, попросил прибежища у тебя, езида, а не у них. Не ты ли еще вчера утверждал, что мусульмане  вероотступники? А сегодня пригрел на груди того же мусульманина!  Потом Садимов угрожающе взглянул на обоих и добавил:  Лучше признавайтесь, где вы запрятали убийцу! А то, клянусь честью, милости от меня не ждите!..

Али-ага открыл было рот, но Садимов велел им выйти.
 А теперь уходите!  процедил он сквозь зубы. Советую, хорошенько пошевелите мозгами. И знайте, здесь вам не Турция, здесь свои законы! Впредь намотайте себе на ус, что власти до всего дознаются. Даже жужжание мухи в другой деревне улавливает наш слух...

Оба предводителя курдских племен молча вышли. За спиной они услышали предупреждающий голос Садимова: Подумайте хорошенько, а то потом и раскаяния не помогут! В эту минуту они были полны лютого презрения к царскому чиновнику, и, была б их воля, они, не раздумывая, размозжили бы голову этому Садимову. Твари курдские!  вдруг из-за дверей опять донесся голос Садимова.

Рука Али Вало машинально поднялась к рукоятке кbyжала, но Али-ага заметил это и крепко схватил его за локоть.

Не глупи, мягко, по-братски сказал он. Пусть хоть лопнет этот самодур, и тут Али-ага прямо посмотрел в глаза своему приятелю, я не выдам ему это-го беднягу...
Али Вало улыбнулся и крепко обнял его.
Я знал, что этого турка казнили твои храбрецы, но хотел это услышать из твоих уст...

Уставшее за день солнце уже закатывалось за горы, когда Али-ага попрощался с Али Вало и повернул своего коня в сторону Хараба-Дигора.
По дороге к своим владениям Али-ага впал в глубо-кое раздумье. Перед глазами еще стояло разгневанное лицо Садимова, и в ушах отдавались его крик и угрозы.

Въехав в деревню, он приметил группу чужих всадников  и не поверил глазам.
Эй, Дауд, кто это такие?  спросил он у одного из своих охранников.
Да сохрани тебя господь, неужто не знаешь?  удивился тот. Сваты Джавзо-бека приехали обручить дочь нашего односельчанина Усо Адыла. Того, что асыниец...
 Как? Минуя меня?'  не поверил своим ушам Али-ага.  Говоришь, сваты Джавзо-бека?  опять спросил Али-ага.  Главы племени асыни?
 Того самого, мой ага, племянника Фархан-аги, уяснил Дауд.
 Когда же эти .безбожники успели заключить брачный союз, что я и слыхом не слыхал?.. пробурчал Али-ага.

Они знают свое дело, наши соседи, Дауд с ударением произнес слово соседи, у них все шито крыто.

Вырвались из-под турецкого ярма, волю почуяли, теперь им на законы и обычаи предков плевать. Таким протяни палец, так они по локоть откусят...
Али-ага ничего не ответил и до самого дома, нахмурив густые брови, ехал молча.

Однако Усо не забыл про Али-агу. Вместе со своими родственниками он сразу же пришел в дом Али-аги. С ними был и пир Касо. Пир Касо перевел взгляд с валявшегося сапога на хмурое лицо Али-аги и всплеснул руками:

Зачем сапоги-то снимаешь, Али-ага?
 А что прикажешь делать, почтеннейший?  съязвил Али-ага.
 Мы за тобой пришли. Твое место сейчас там  среди гостей Усо.
 А я уж грешным делом думал, что асыниец Усо не признает сипкийского агу, с укором сказал Али-ага и остановил взгляд на Усо.  Усо, ты помнишь тот день, когда в ваших краях убили твоего отца, а твоя бедняжка мать, взяв вас, сирот, привела к нам, в племя сипки? Тогда, рассказывают, вы были куда покладистее...

Грешно забывать такое, тихо сказал Усо, стыдливо опустив глаза,  опеку и великодушие дядюшки Амарика я до конца дней своих не забуду. Как родных принял он нас, да буду я жертвой за него! Перед отцом твоим, Али-ага, я в вечном долгу...
 Ну, раз помнишь, тогда другое дело. Али-ага оделся и, поманив брата за собой, пошел на торжество.

В доме Усо Адыла было много народу. В глазах рябило от разноцветных шелковых платков, повязанных вокруг островерхих колозов; инкрустированных рукояток боевых кинжалов, украшенных цветными драгоценными камнями; золотых и серебряных поясов, обхватывавших тонкий стан горцев; четок, янтарные костяшки которых мерно пропускались сквозь огрубевшие пальцы стариков.

По обычаю, родственники жениха и невесты до заключения брачного союза должны были получить согласие и разрешение местного аги или главы рода.
Пир - духовное лицо.

Гости, восседая на мягких тюфячках, переговаривались вполголоса. На самом почетном месте, посасывая длинные чубуки, сидели родственники жениха и старейшины родов, прибывших сюда на торжество из Синака, предводителем которых являлся Фархан-ага, и соседние беки.

Старики внимательно помутневшими, но зоркими глазами из-под кустистых, окрашенных в серебро бровей  разглядывали  собравшихся:  запоминали,  кто  как поклонился,  раболепно или постольку, поскольку того требовал обычай; кто с кем разговаривал; кто не по возрасту и чину норовил пробраться на почетное место, а кто довольствовался скромным местом у дверей. Держались они степенно, как и подобало старейшинам, и изредка поглядывали на дверь, словно кого-то поджидали. В углу было отведено место для дангбежев  песнопевцев.

Увидев вошедшего Али-агу и его брата Агит-агу, Джавзо-бек, племянник Фархан-аги, и гости помоложе, тотчас вскочили на ноги.
 Привет  многим  предводителям   племен  и  родов курдских! Радости и преуспевания вам великого!  приветствовал их Али-ага.
 Благодати и исполнения всех желаний! В добрый час прибыли... столь же цветисто со всех сторон ответили ему, приглашая ёго и брата сесть на почетное место рядом с Джавзо-беком.

Али-ага и Агит-ага продвинулись к указанному месту и опустились на мягкие тюфячки, подкладывая под бока пуховые подушечки. Не успели они как следует осмотреть собравшихся, как на них посыпались нескончаемые приветствия и расспросы о здоровье родных и близких. Они же коротко отвечали: Слава богу, живы здоровы. Светлого века и вам!

Когда все наконец замолчали, поднялся Коро Калаш  шафер и попросил внимания:
 Почтеннейшие! Братья! Да не омрачит господь ваши жизни! Во-первых, спасибо вам, что уважили нас и, оставив свои дела, сочли нужным удостоить нас честью присутствова�